Отверженные. Гюго ни при чем

Александр Телевич, специально для «Третьего Пути»

Два года, еще до начала своего сотрудничества с Интернет-сайтом «Третий путь», я уже писал об уличных беспорядках, захлестнувших тогда улицы пригородов столицы Франции. Внешняя составляющая волнений, имевших место осенью минувшего года, вышла на новый уровень: теперь в полицейских уже стреляют. Изменились ли за два года причины, породившие «бунт в иммигрантских кварталах»?

Напомню, что 27 октября 2005 года в пригородах Парижа начались беспорядки. Поводом для них стала гибель двух подростков-мусульман, пытавшихся спрятаться от полиции в трансформаторной будке. Волнения, быстро охватившие всю Францию, удалось подавить лишь через несколько недель. А два года и месяц спустя Франция снова оказалась в огне. Повод был похожим - гибель двух подростков-мусульман в инциденте с участием полиции: их мотоцикл врезался в полицейский автомобиль. Протестующие обвинили в гибели сверстников правоохранительные органы и называли случившееся «убийством». Товарищи погибших утверждали, что полицейские преследовали мотоциклистов, а после столкновения покинули место происшествия, не оказав потерпевшим никакой помощи. Стражи порядка были категорически не согласны с подобными домыслами и заявили, что авария произошла по вине самих несовершеннолетних нарушителей: они превысили допустимую скорость, на них не было защитных шлемов, поэтому молодые люди и получили серьезные травмы.

Поначалу события и в этом случае развивались по привычному сценарию. Банды молодых «новых французов» предавали огню все, что так или иначе было связано с государством - от полицейских участков и пожарных автомобилей до государственных библиотек и детских садов. Полиция пыталась рассеять бунтовщиков, официальные лица выступали с заявлениями, попеременно призывая к спокойствию и грозя жестоким наказанием зачинщикам и участникам беспорядков. Уличные бои то затихали, когда в тот или иной район вводились крупные отряды полиции и жандармерии, то вспыхивали вновь, распространяясь далеко за пределы Парижа вплоть до Тулузы на юге страны.

За два года жители французских окраин не разучились получать удовольствие от ночных погромов 

Тем не менее, уже довольно скоро и власти, и простые обыватели заметили зловещие отличия нынешней ситуации от той, что существовала в 2005 году. И это при том, что, по своим масштабам нынешние столкновения, разумеется, не идут ни в какое сравнение с тем, что творилось два года назад. Если осенью 2005 года главным оружием бунтовщиков были камни и бутылки с зажигательной смесью, то в ноябре 2007 года прозвучали первые выстрелы.

Ведь известно, что даже в Америке - стране, население которой традиционно считается готовым сначала стрелять, а потом уже думать, уличные беспорядки обычно обходятся без применения огнестрельного оружия. То, что в руках у молодежи, противостоящей полиции, появилось такое оружие, страшно само по себе, не говоря уже о том, что эти молодые люди, очевидно, не испытывали никаких сомнений, применяя его.

Есть и еще одно новшество - очевидная подготовленность и слаженность бунтовщиков. По словам одного из служащих французской жандармерии, который непосредственно участвовал в операциях по подавлению беспорядков в 2005 году, два года назад участникам «пригородных бунтов» понадобилось какое-то время для того, чтобы начать координировать свои действия. На это раз, говорит полицейский, ощущение было таким, что бунтовщики сразу знали, кто за что отвечает и что и в какой момент им надо делать. Напрашивается тревожный вывод: план умиротворения парижских окраин, который был придуман вскоре после событий двухлетней давности, не сработал. Более того, за прошедшее время радикальные силы из числа иммигрантов провели большую работу по самоорганизации.
Собственно, тема волнений во французских пригородах не нова - они происходили на протяжении последних 10 лет с завидным постоянством: от одного случая массовых беспорядков в год до двух-трех. Причем с каждым рецидивом событий их масштаб только увеличивался.

Всякий раз беспорядки быстро «потухали», т.к. всегда проходили по одному сценарию: нелепая смерть одного или нескольких молодых людей из-за, как кажется их сверстникам-соседям, «полицейского произвола», затем несколько сожженных автомобилей и разбитых витрин магазинов и кафе. Все, негативная энергия выпущена, критическая масса стравлена, конфликт как бы исчерпан. Тогда почему после инцидента с гибелью двух подростков в трансформаторной будке в 2005 году Францию «лихорадило» на протяжении нескольких недель? 

Дело в том, что происходившее в ноябре 2007 года нельзя назвать просто беспорядками, даже массовыми. Повод был печален, но гибель двух парней, все-таки не более чем именно повод. Что, если иммигрантские общины просто ждали сигнала - социальный взрыв был вопросом одной неосторожно брошенной спички. Что было и почему это произошло? Является ли тому виной миграционная политика пятой республики (возможно, не до конца продуманная) и как следствие, провал интеграционных моделей и схем, работающих (или, наоборот, не работающих) по отношению к выходцам из бывших колоний? А если принять во внимание тезис, что механизмы включения в социум носителей иной культуры а также тенденции, наблюдающиеся при этом, являются одинаковыми для большинства стран Западной Европы (в первую очередь, континентальной), то резонно задаться вопросом: возможно ли повторение подобных событий во «французских» объемах в других странах континента?

Было ли это началом религиозной войны, начавшейся вследствие конфликта культур? А может источник нынешних проблем Франции был заложен в урбанистических концепциях середины прошлого века? Или в социально-экономических проблемах, причина которых лежит в отсутствии во французском обществе консенсуса, а также в маргинализации широких групп населения и сегрегации вследствие этого? Или в полигамии?!

Расплата за колониальное прошлое?

Франция, как и некоторые другие страны западной Европы, еще в сравнительно недавнем прошлом являлась крупной колониальной державой. В настоящее время более чем для 400 миллионов жителей Земли французский язык является родным.

Но за все рано или поздно приходится платить. После обретения независимости большинство вчерашних колоний (это касается не только бывших французских) не могут похвастаться значительными экономическими успехами, а кое-где даже разгорелись войны на почве тлевших столетиями экономических либо этнических конфликтов, выход наружу которых сдерживало государство-метрополия. С момента обретения независимости и до сегодняшнего дня многие жители таких стран стремятся попасть в бывшую метрополию. Это вполне естественно, т.к. человек стремится именно туда, где ему будет лучше. К тому же языковой проблемы у них почти нет – на языке своей будущей родины они говорят чуть ли ни с рождения.

Сегодня Францию можно назвать одной из наиболее «мусульманских» стран Европы. В стране с населением около 60 миллионов проживает более 5 миллионов мусульман. По численности они составляют сегодня вторую (после католиков) религиозную группу, «опережая» протестантов и иудеев. Примерно две трети мусульманского населения Франции составляют иностранцы - представители 123 стран мира. В основном это выходцы из стран Магриба (Алжира, Марокко и Туниса) и Черной Африки, Турции, Ближнего Востока и других регионов мусульманского мира. Наиболее многочисленной из магрибинских диаспор во Франции являются выходцы из Алжира (700-800 тысяч), им не намного уступают по численности марокканцы (около 600 тысяч); менее значительна тунисская диаспора (300-400 тысяч). Во Франции проживает около 350 тысяч выходцев из Турции. За исключением католиков-халдеев, турецкие иммигранты (среди которых немало курдов) также являются мусульманами. Мусульмане преобладают и среди иммигрантов из стран Черной Африки (Сенегала, Мали, Нигера и др.). Менее крупные общины образуют иммигранты из стран Арабского Востока, Пакистана, Ирана и других регионов мусульманского мира.

«Мы» и «они»

Многие специалисты указывают на глубокие корни проблем французского общества, которые и привели к беспрецедентным по своим масштабам социальным протестам. Версии, ставящие во главу угла происходящего противоречия религиозного характера или, еще более фантастические причины, вроде наличия заокеанских режиссеров, отметем сразу в виду их, как показывают последние события, необоснованности.

Объяснять происходящего только лишь малообеспеченностью людей, участвующих в беспорядках, мне представляется слишком поверхностным, хотя Францию часто критикуют за слишком мягкое отношение, в экономическом смысле, к иммигрантам. В своем роде, иммигранты в праве рассчитывать на гарантированную бедность, что для многих уже не так и плохо. Им предоставляется практически бесплатное жилье, выделяемое из расчета 12 квадратных метров на человека, включая детей. Выселение из таких квартир, даже при неуплате за электричество и газ, возможно, согласно действующим законам, лишь с апреля по сентябрь – ведь в остальные месяцы во Франции господствует суровая, по французским меркам, зима. Минимальное пособие, которое получают даже те, кто никогда и нигде не работал (Le RMI), составляет во Франции 390 евро в месяц. Пособие на ребенка – 160 евро в месяц. При этом все дети обязаны учиться в начальной и средней школе, что бесплатно. А если сложить возможные пособия и социальные выплаты, такие как Le RMI, Allocation familliale, Allocation pour parents isole, Allocation jeune enfants, Allocation logement, Allocation rentre scolaire, Les bonds de vacances, Aide Assistante sociale, доход одного взрослого члена семьи может составить до 6 тысяч евро в месяц.

Так откуда же взялось недовольство?

Некоторые эксперты склонны видеть главной причиной недовольства ненависть к преуспевающим членам общества. Другие говорят: так что же они хотят? Они же не работают, потому что не хотят работать! Действительно, постоянную работу имеют лишь немногим более 40 процентов всех мусульман-иммигрантов. Но вовсе не потому, что они не хотят работать. Многие жители т.н. «иммигрантских кварталов» говорят, что когда они идут устраиваться на работу, стоит только сказать, что тебя у тебя нефранцузкое имя и ты из Клиши-су-Буа или из Вилье-ле-Беле (или из какого-то другого пригорода), тебе тут же отвечают: вакансия занята.

Когда большое количество молодых безработных мужчин живет в одном месте, выходом для их эмоций нередко становится насилие. Черные и арабские женщины не подвергаются и малой толике той дискриминации на рынке труда, с которой сталкиваются их братья. Быть может, именно по-этому более трети фиксируемых в стране правонарушений совершается иммигрантами.

Смерть ребенка, явившаяся поводом для начала беспорядков, всегда страшное эмоциональное событие, но здесь на это накладывается существующее долгие годы затаенное отчуждение, которое время от времени вырывается наружу, обретая форму насилия. Оно стало неотъемлемой частью жизни, и ему особо никто не удивляется. Но к чему приводит насилие? Даже в обычный уик-энд от 20 до 30 автомобилей подвергаются нападениям и поджогам. Сожженные автомобили и магазины принадлежат в большинстве тем, кто сумел найти работу и скопить немного, несмотря на все проблемы.

У детей североафриканских иммигрантов, живущих в пригородах французских городов, есть мощнейший источник ярости. Происходят не просто восстания подростков. Это давно и долго сдерживаемый гнев, который вызревал в душах тех, кто уехал за море искать не просто кусок хлеба. Они искали другое социальное устройство. Они многого ждали от общества, лозунг которого – «Свобода, равенство и братство». Они нашли здесь социальные пособия, пригородную зону, где они живут, но они не нашли того, что искали. Их человеческое достоинство, которое долго ущемляли, взорвалось на уровне подростков, но это не значит, что на уровне взрослых людей оно когда-нибудь тоже не взорвется.

Французское общество дало им крышу над головой, однако этого мало человеку, который бежал от одной крыши к другой. Быть может, одна была дырявая, но вторая не стала лучше. Они же живут практически в бетонных джунглях. Грязные, покрытые граффити стены многоквартирных высоток, во многих выбиты окна; где-то вместо стекол фанера. Они тянутся на километры. Многие здесь убеждены: государство в лучшем случае их игнорирует. В худшем - ставит палки в колеса тем, кто пытается вырваться из этих нор.

Эти зоны - не просто предместья, это места, где коренные французы практически уже не бывают. По сути дела, этих людей туда выселили и о них забыли. Это дети, которые выросли в этих бетонных джунглях. Они ждут, когда принимающее общество свои республиканские устои каким-то образом немножко модифицирует с учетом их этнических и прочих традиций.

Истоки беспорядков следует искать в первую очередь не в межкультурных и межэтнических противоречиях, а, скорее, в общей неспособности французского общества предоставлять своим членам равные шансы на успех.

Понятно, что в такой ситуации иммигранты и их дети оказываются в худшем положении, чем другие социальные группы. Несмотря на то, что французское руководство постоянно провозглашает единство и равенство, эти прекрасные идеи во многом остаются на бумаге. Действительно, трудно вспомнить истории успеха французов арабского или негритянского происхождения. Показательно, что этот дефицит распространяется и на политику, и на экономику, и даже, пожалуй, на культуру. Исключение, подтверждающее правило, - спорт. Так, по словам членов мусульманской общины, великий спортсмен Зинедин Зидан внес весомый вклад в победу сборной Франции на чемпионате мира 1998 года по футболу. Спору нет: Зизу – как зовут Зидана его поклонники – футболист отменный. Беда в том, что примеров столь успешной адаптации выходцев из семей эмигрантов в современное общество – считанные единицы.

Существует мнение, что французы - жуткие националисты. Беда современно французского общества в его высокой степени шовинизма, выражающейся, нередко, в идеологических штампах. Необходимо отметить, что на сегодняшний день порядка 45 процентов граждан Пятой республики либо родились за пределами Франции, либо как минимум один родитель у них является иммигрантом. Разумеется, далеко не все эти люди арабы или африканцы. Однако если выходцу из какой-либо европейской страны для того, чтобы перенять типичные поведенческие модели индивидуумов либо целых социальных групп, постоянно находящихся в социальном контексте своей новой родины, требуется относительно немного времени, то его «коллеге» из арабского мира сил и времени для этого нужно гораздо больше. Что ни говори, но все-таки народы Франции и Италии гораздо ближе друг к другу в культурном отношении, чем Франция и, скажем, Тунис. Но, даже если этот человек уже достаточно прочно интегрирован с принявший его социум (а его дети интегрированы еще прочнее), куда, простите, спрятать свой, несколько неевропейский вид? Бьют, как известно, вовсе не по паспорту. Это, на наш взгляд, и есть одно из противоречий не только сегодняшней Франции, но и многих стран Западной Европы.

Араб всегда будет на подозрении, будет жуликом, наркоманом, разбойником и так далее. Его приглашают в гости, потому что нужны рабочие руки. А когда приглашаешь рабочих, строителей или мусорщиков, на их манеры смотришь не часто, главное - чтобы было чисто. Кто-то должен печь хлеб, кто-то должен продавать на рынке овощи, кто-то должен чистить канализацию. Французы не делают это уже очень давно. Во Франции эту работу выполняют арабы. Азиаты ведут себя тихо, азиатская диаспора торгует. А мусульмане делают ту работу, от которой французы давно отказались. Другое дело, что у них плохие манеры. Что часто не соответствует действительности, а такое отношение к ним нередко просто навязано социальными стереотипами, доминирующими в обществе.

Франция сегодня пожинает плохую карму собственных предрассудков. Да и не только она - Великобритания тоже пожинает свои плоды, хотя последняя была более разумна в своей интеграционной политике, в Британии среди мусульман довольно много «белых воротничков», входящих в средний класс. К сожалению, во Франции подобные случаи встречаются не часто.

По сути дела, речь идет расизме. Причем не в его бытовой (небольшой постоянный уровень ксенофобии - совершенно нормальное явление даже для такого сверхтолерантного, по определенным причинам, общества, как германское), а в его социальной версии, доминирующей в массовом сознании. Однако сегодня было бы слишком круто говорить о расизме, как одной из составляющих государственной политики Франции. Но повод задуматься есть.

Так, одной из жалоб французских граждан африканского и арабского происхождения является то, что их голоса почти не слышны в национальных дебатах, даже если беспорядки и следующие за ними погромы происходят там, где они живут. Любопытно, что дискуссия о причинах и следствиях погромов идет без представителей этнических меньшинств Франции, вследствие чего 15 процентов небелого населения Франции чувствуют себя, по сути дела, невидимками.

Французское телевидение действительно пристально, и в 2005 и в 2007 годах, следило и подробно информировало жителей страны о происходивших беспорядках. Но складывается интересная, в культурологическом плане, ситуация: если смотреть ТВ, то получается, что те, кто творит беспорядки, - темнокожие или арабы, а те, кто объясняет, почему это происходит, - белые. По мнению тех, кто живет в этнических районах по 30 лет, они больше знают о том, что надо делать, чтобы положение исправилось к лучшему. Французские репортеры, напротив, предпочитают расспрашивать политиков, которые нередко совершенно не имеют представления о том, что происходит на самом деле.

Сотруднице университета Париж-2 Мари-Франс Малонга было поручено провести исследование, насколько этнические меньшинства Франции представлены на телевидении страны. Ведь многих граждан Франции удивляет, почему они не видят на телеэкранах людей, похожих на них. Этнические меньшинства, конечно, представлены на ТВ, но их мало кто видит, потому что им отводится третьестепенная роль. На деле получается так, что их как будто не существует во французском обществе.

Исследование, проведенное Мари-Франс Малонга, так и не было опубликовано. По мнению исследователя, руководство телевидения избегает критики и отговаривается тем, что, согласно конституции, во Франции все равны, и выделение этнических меньшинств противоречило бы основному закону.

Вторая сторона конфликта - это ущемленная идентичность самих французов. Они чувствуют, что живут в поликультурном обществе, у них есть некий страх, что общество становится не совсем уже европейским. Вообще виноватых здесь искать бессмысленно. Виноват колониализм, виновата алжирская война, виноват исламизм, виновата безработица. Иммигрантам тоже не надо было ждать особых милостей, нужно было приспосабливаться к жизни в республиканском обществе. Не нужно было навязывать и воспроизводить свою «разность». Но бессмысленно говорить об этом в сослагательном наклонении. Все это уже случилось. Молодой человек, который живет в парижском предместье, учится в парижской школе, а вечером возвращается в свою мусульманскую семью, где есть определенная система ценностей и воззрений, и который считается с тем, как жили предки по ту сторону моря, - это совсем другое дело.

Один молодой человек из числа «новых радикалов» объяснил свои действия так: «Да, мы живем в бедных домах и мы африканцы. Но мы же и французы тоже. А нас никто не уважает. У тех, на другой стороне города, есть все. А нам, чтобы получить новый спортивный центр, надо чего-нибудь поджечь». Подростки, участвующие в беспорядках, хотели не просто обратить внимание французского общества на проблемы национальных меньшинств, копившиеся в течении тридцати лет. Они хотели добиться признания себя в качестве равноправной части общества.

Не столько политика, сколько мировоззрение

Беспорядки во Франции стали причиной многочисленных споров о том, как иммигранты интегрируются в западное общество. Многие сразу заговорили о провале интеграционной политики. Все что от нее осталось - это дымящиеся остовы машин, выгоревшие дотла магазины и горы пепла. Причиной тому стал явный кризис французской модели социальной адаптации иммигрантов - не те приоритеты выбраны и не учтены особенности иммиграционных потоков во Францию. Другие, наоборот, говорили, что хоть эти приоритеты и были выбраны неправильно, но они были, как видно, единственно приемлемые для этих самых иммиграционных потоков. Действительно, никому бы не понравились более правильные приоритеты - принудительное крещение любого просящего гражданства, запрет на использование любого языка, кроме французского, и имен, кроме французских.

Беда в том, что вопрос находится не столько в культурной плоскости, сколько в политической. Это касается не только Франции, но и всего западного мира. Конкретно в Пятой республике до сих пор между крупными политическими партиями не было согласия в том, как решать проблему иммиграции. Политики метались от «инвестиций и субсидий - к железному порядку». За этими диаметрально противоположными подходами они лишь скрывали свою беспомощность.
Нередко пораженческая, лицемерно-либеральная «позиция» французских властей, долгое время гордящихся «гармонией» с мусульманским миром в своей стране должна была привести к этим, и еще худшим результатам.

Западная демократия сделала игроков своего политического поля заложниками таких понятий, как «толерантность» и «политическая корректность», нередко возводящихся в культ. Любого политического деятеля, сетующего на то, что прибывающие иммигранты не желают считаться с культурой и историей своей новой родины, а наоборот, всячески стараются навязать ей собственные представления о жизни, принято обвинять в расизме. Здоровым силам общества становится все труднее противостоять требованиям меньшинств - в большинстве случаев абсолютно безосновательным - и не быть отнесенными к националистам. Так, в 2005 году желание французского правительства выглядеть либеральным и политкорректным на некоторое время перевесило его обязанность защищать Закон и собственных граждан.

Многие западные политики до сих пор не расценивают этнические сообщества своих стран как самостоятельную политическую силу. В той же Франции, как только президент запретил ношение мусульманских платков-хиджабов во всех светских учреждениях (запрет также касался иудейских кепи и больших христианских крестов, что было сделано, скорее, лишь для нивелирования проблемы в общественном сознании), по всей стране прокатились массовые протесты мусульман, пространно намекнувших на факт того, что они являются не только гражданами, но и избирателями.

А некоторые прозорливые политические деятели идут еще дальше, умело играя на чувствах «униженных и оскорбленных» новых граждан своей страны, обладающих избирательным правом. В 2005 году сенсацией парламентских выборов в Британии стало избрание в палату общин Джорджа Гэллоуэйя, бывшего члена правящей лейбористской партии, в свое время с позором исключенного из нее за несогласие с политикой лидера партии по вопросу войны в Ираке. Одиозный политик тотчас создал новую партию, назвав ее «Respect» (уважение). Уважение и признание - разве не это нужно жителям иммигрантских кварталов, как в Британии, так и во Франции? Партия выставила своих кандидатов во многих избирательных округах Соединенного Королевства, причем многие из них не являлись коренными британцами. Сам Гэллоуэй баллотировался от округа Бентал Грин - бедного района Лондона, населенного, преимущественно, иммигрантами. (Для справки: концентрация «новых британцев» в столице Великобритании настолько высока, что в шести административных районах Лондона белые англичане являются этническим меньшинством.)

Вот уж когда понятие «электорального гетто» можно употребить в прямом, а не в переносном смысле - Гэллоуэй победил, да еще, к своему большому удовольствию, у кандидата от своей бывшей партии. «Мистер Блэр, это вам за Ирак!» - прозвучало из уст новоизбранного парламентария сразу после победы. В данном случае некоренные британцы выполнили роль не более чем, как ни цинично это может звучать, электорального ресурса, позволив «талантливому» манипулятору сыграть на их ущемленных чувствах. А вот остальные кандидаты от партии «Уважение» свои персональные кампании проиграли. Но этот случай, тем не менее, заставляет задуматься о многом.

Собственно, никакой реальной работы по интеграции и нет. Социальные программы «по включению инокультурных элементов в социум-реципиент» есть только в сознании политиков. Де юре они работают, но де факто эти программы, как показывают события, не функционируют.

Французские власти мечтали о создании поликультурного, полиэтнического социума. Как видим, они были неисправимыми идеалистами - сегодня во Франции существуют две культуры, европейская и мусульманская, и существуют они параллельно. Получается как в клипе марсельской рэп-группы IAM «Le Petit Frere» -«мы живем в разных мирах - мы и они».

Трехцветный флаг Франции, символизирующий Свободу, Равенство и Братство, по всему видать не оправдал своего предназначения применительно к ценностям цивилизации, отстоящей от 21 века примерно на 13 столетий. Есть мнение, что начинающийся конфликт цивилизаций не есть конфликт между богатыми и бедными и совсем не социальные условия явились причиной протестных выступлений. Разная система моральных ценностей - вот главная причина.

Иммигранты-мусульмане действительно живут хуже французов. Но, спрашивается, почему они должны жить лучше? Во французском обществе, до поры до времени даже не хотели ставить этот вопрос, но теперь придется это сделать. Слишком долго во Франции права гражданина безосновательно подменялись правами человека, и настало время отказаться от столь явного шулерства. Не может быть прав (человека в том числе) вне обязанностей. И гарантом может быть только государство, а не инструменты так называемого «гражданского общества».

На что имеет право претендовать приехавший в чужую страну?
На отношение к себе как к честному и свободному человеку, на невмешательство в его частную жизнь, на свободу передвижения и вероисповедания. Все это – его неотъемлемые права, и, надо заметить, во всех странах Европейского союза они соблюдаются с исключительной скрупулезностью. Но может ли такой человек претендовать на равное с коренными жителями этой страны социальное обеспечение, образование, получение жилья и участие в общественной жизни? Нет и еще раз нет. Потому что все эти права проистекают не из его человеческой природы, а из его гражданского статуса. И это не противоречит идеям свободы, столь укорененным во Франции. Не случайно словом «общество» (sociеtе) во французском языке обозначается любое добровольное объединение, включая даже фирмы и компании. Общество – это совокупность граждан, имеющих обязательства друг перед другом, социальный организм, в котором права неразрывно связаны с обязанностями и немыслимы без последних.

Возможно, ненависть «некоренных» французов к «коренным» обусловлена не возмущением несправедливостью распределения национальных богатств, а несогласием части населения со справедливым их распределением. В такой ситуации проблему невозможно решить посредством очередной реформы системы социального обеспечения. Насущной необходимостью становится радикальный отказ от прежних моделей социальной интеграции.

Шабаны-ле-Беле
Есть мнение, что источник нынешних проблем Франции кроется в урбанистических концепциях середины прошлого века, а национальная составляющая французских беспорядков - лишь видимая часть айсберга.

Идея строительства социального жилья во Франции возникла еще в 1889. Ее появлению способствовали «гигиенические» и модернистские веяния в среде буржуазии. Однако при всем своем модернизме речь шла о достаточно консервативных и моралистических начинаниях, основанных, в частности, на религиозной составляющей: протестантские и социально ориентированные католические организации расценивали создание массового социального жилья как один из способов уменьшения социальной напряженности и предупреждения возникновения революционных ситуаций.(!)

Эта филантропическая инициатива выразилась в возникновении компаний, занимавшихся строительством многоквартирных домов. Незадолго до Первой мировой войны она получила признание государства. А когда война закончилась, в Париже развернулось массовое возведение многоэтажных зданий из красного кирпича. За прошедшие годы они стали неотъемлемой частью городского пейзажа. Эти дома выросли на месте бывших городских трущоб и оборудовались удобствами согласно новейшим нормам устройства городского жилья - индивидуальной канализацией, горячей водой, отоплением, газом и даже лифтом.

Вскоре после второй мировой войны строительство социального жилья во Франции было возобновлено с новой силой. Причиной тому послужила финансовая поддержка государства, которое не видело иного выхода из ситуации, порожденной продолжающейся урбанизацией и послевоенным всплеском рождаемости.

Демографические прогнозы середины 50-х годов 20 века, основываясь на тогдашних тенденциях, предсказывали, что Франция должна перешагнуть 70-миллионный барьер численности населения уже в середине 70-х. А когда стало очевидным, что война в Алжире закончится массовым исходом в метрополию, жилищная ситуация стала казаться еще более угрожающей.

Демографы ошиблись. Рождаемость в начале 60-х годов резко упала. Население страны за последующие 40 лет выросло лишь на 5 миллионов человек. Но массовое строительство в пригородах крупных городов уже было развернуто. Были отработаны и технологии возведения панельных и блочных домов. Возникли дома-монстры - например, «Каравелла» в пригороде Парижа Сен-Дени. Между прочим, самый большой многоквартирный дом в Европе. Несмотря на то, что ошибочность принятых решений вскоре стала очевидной, замедлить этот процесс удалось лишь к началу 80-х годов. Причин этому несколько. Конечно же, это строительное лобби. Слишком много людей и компаний оказались вовлечены в систему. Но главная - политическое влияние, в первую очередь французских коммунистов.

Многоквартирные пригороды Парижа несколько десятилетий подряд образовывали «красное кольцо» вокруг столицы Франции и других крупных городов страны. Эти рабочие кварталы вопреки распространенному мнению и до сих пор далеко не на 100 процентов иммигрантские. Долгое время жители этих районов служили главным электоратом для левых. Одновременно с этим «социальность» и концепция «народного жилья» замечательно вписывались в идеологические представления и коммунистов, и социалистов. Более 80 процентов жилья тут было социальным. Однако после нефтяных кризисов 1974 и 1976 годов безработица внезапно из технологической превратилась в хроническую. В результате все больше и больше обитателей подобных кварталов перестали платить налоги.

Во Франции тот, у кого недостаточные доходы, не подлежит основному налогообложению и, соответственно, не платит налогов местных. В результате у муниципалитета не хватает денег. Нет средств на поддержание территории, социально-культурные программы, муниципальную полицию. Район становится грязным, неприятным для жизни, и, как следствие, немногие оставшиеся налогоплательщики стремятся отсюда уехать. На их место приходят другие - как правило, иммигранты, которые тоже не платят налогов. Денег у муниципалитета становится еще меньше. Замкнутый круг. Таков путь возникновения гетто.

Тридцать лет назад Франция но осознала пагубность пути создания огромных спальных районов. А также и то, что подобные архитектурные решения (по-французски их принято называть емким словом «бетон») порождают депрессивность и, как следствие, агрессию. Нынешнее социальное жилье строится с таким расчетом, чтобы не создавать повышенной концентрации социально неблагополучного населения.
Не поздно ли?

И в 2005, и в 2007 годах правительство Франции предпринимало экстренные, нередко довольно жестокие, меры, направленные на прекращение беспорядков. Но почти ничего не делало для того, чтобы искоренить породившие их причины. Ждать ближайшей осени осталось недолго.