Бунт на Площади Небесного Спокойствия

Александр Телевич, специально для «Третьего пути»

18 лет назад китайские власти ввели войска в Пекин для подавления студенческого протеста. Но истинной целью кровавой акции на площади Тяньаньмэнь было искоренить саму возможность оппозиции коммунистическому режиму.

А началось все с того, что сотни тысяч китайских студентов, заполонивших в мае 1989-го года Тяньаньмэнь, ждали Горбачева как старшего по духу. Плакаты, изготовленные к его приезду, частью по-русски, частью по-китайски, гласили: «Демократия - наш общий идеал», «В Москве есть Горбачев, а у нас?», «Нам тоже нужна перестройка». Эти лозунги вкупе с портретами Горбачева являли вопиющее неуважение к памяти Великого Кормчего, чей гигантский лик осенял центральную площадь Пекина. Официальную церемонию встречи с советским лидером пришлось в спешном порядке переносить в аэропорт.

Восемнадцать лет назад казалось совершенно естественным, что коммунистическая система рушится по всему миру. Уже прошел круглый стол в Польше, завершившийся мирным разделом власти между либеральной частью номенклатуры и «Солидарностью», в Чехословакии и Венгрии демократизация шла полным ходом, вот и китайские студенты - чуть ли ни миллион - бастуют, а значит, и китайскому коммунизму конец. В действительности очень скорый и кровавый конец ожидал само китайское студенческое движение.

Страны Восточной Европы действительно сбросили ненавистные режимы, лишь только появились надежные признаки, что горбачевская перестройка это всерьез. Советский коммунизм рассыпался в прах, унеся с собой и самого перестройщика. В отличие от них китайский коммунистический режим устоял. Он сохранил себя благодаря главному свойству всякой диктатуры - готовности хладнокровно стрелять в безоружных.

Для советской номенклатуры борьба за власть к тому времени давно уже перестала быть борьбой не на жизнь, а на смерть - проигравшему могла грозить ранняя пенсия или дачная ссылка, но не тюрьма, не лагерь, не пытки. Китайцы свой «Октябрь» устроили в 1949-м, поэтому к концу 80-х их тоталитаризм был еще в самом соку: «старая гвардия» продолжала править страной, террор окончился чуть более десяти лет назад, и номенклатурная верхушка испытала его на собственной шкуре. Дэн Сяопин, полновластный правитель КНР (к 1987 году он снял с себя почти все официальные полномочия, но ему по-прежнему принадлежало последнее слово по любому вопросу), во время «культурной революции» был смещен с поста генсека и сослан в провинцию для «трудового перевоспитания» на тракторном заводе. Его старший сын на всю жизнь остался калекой после того, как хунвейбины выбросили его из окна четвертого этажа. Так что чем дольше протестовали студенты, тем ярче были воспоминания о «культурной революции» - о том, как одни партийные боссы натравливали разъяренные массы на других.

22 апреля 1989-го

События, которые превратили Тяньаньмэнь (в переводе - Площадь Небесного Спокойствия) из просто центральной площади Пекина в символ кровавой акции китайских коммунистов, начались в середине апреля 1989-го года, когда пришло сообщение о смерти бывшего генсека КНК Ху Яобана, за два года до этого отстраненного от власти за чрезмерную мягкость в отношении «буржуазного либерализма». Ху ратовал за улучшение образования, поддерживал студентов и профессоров. Одним из первых он сменил номенклатурный синий френч на европейский костюм и даже агитировал за переход (из гигиенических соображений) на ножи и вилки вместо традиционных палочек.

Я себя под Кормчим почищу

Студенты пекинских университетов стали стекаться на Тяньаньмэнь. Они пели «Интернационал», выкрикивали лозунги «Да здравствует Ху Яобан!», «Да здравствует демократия!», «Да здравствует свобода!», «Долой коррупцию!» В один из дней они остались сидеть на площади Тяньаньмэнь под гигантским портретом Мао Цзэдуна. Они требовали восстановления доброго имени Ху Яобана, свободы слова, обнародования доходов и банковских счетов партийных лидеров.

8 мая 1989-го

Весной 1988-го года прагматик Дэн Сяопин решил взять курс на либерализацию экономики. Он произнес знаменитую фразу о том, что неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей, тем самым объявив, что экономическая эффективность превыше всего. Дэн Сяопин оказался плохим марксистом: он забыл о неразрывной связи между экономическим базисом и идеологической надстройкой. Идеологию он как раз менять не хотел. «Личная инициатива и ответственность поощрялись на рабочем месте, но не допускались в обществе, - пишут в своей книге «Тяньаньмэнь. Поругание Пекина» английские журналисты Майкл Фазерс и Эндрю Хиггинс. - Западную технологию и квалификацию импортировали оптом, но западные ценности и устремления были пол запретом». Кошка должна была ловить мышей, но о том, чтобы гулять самой по себе, не смела и думать.

Поначалу власти терпели студенческие вольности, но, когда студенты стали требовать, чтобы на их претензии ответили лично премьер-министр Ли Пэн, когда зазвучали призывы «Долой диктатуру!», когда количество студентов стало исчисляться тысячами и у них появились лидеры, тогда власти откликнулись: они приказали студентам очистить площадь. Те, кто не подчинился, были избиты полицией. Тем, кто убегал, досталось тоже.

Они вернулись накануне похорон Ху Яобана. В ночь на 22 апреля активисты повели на Тяньаньмэнь десятки тысяч человек, в колоннах шли представители всех пекинских вузов. Они снова пели «Интернационал», были сдержаны и дисциплинированы. К утру их набралось до ста тысяч. Партийная траурная церемония происходила в Зале заседаний Всекитайского собрания народных представителей, расположенном на Тяньаньмэнь. Многие партийные руководители предпочли проникнуть туда через боковую дверь, а те, кто рискнул воспользоваться парадным входом, шли под возгласы «Да здравствует демократия, долой деспотию!»

транспаранты на китайском и русском

И тогда Дэн Сяопин решил, что пора закручивать гайки. Среди высшей номенклатуры был распространен его доклад, где он заявил, что Китай в отличие от Польши и СССР не пойдет на компромиссы. Мы имеем дело не с обычным студенческим движением, говорил он, а с беспорядками, которые необходимо остановить. Эти беспорядки имеют целью заговор против власти компартии и социалистической системы. Возможно, кровопролития избежать не удастся, но – «чего нам бояться, в народно-освободительной армии несколько миллионов солдат». 20 тысяч солдат, переброшенных из провинции, спешно размещалось вокруг Пекина.

Выяснилось, однако, что угрозы на студентов уже не действуют. Они объявляют забастовку, изготовляют плакаты с поименным списком коррумпированных членов номенклатуры, требуют, чтобы власти вступили с ними в переговоры.

26 апреля пекинские власти объявили траур по Ху Яобану оконченным. Теперь у студентов не оставалось никакого, даже самого призрачного повода для публичных сборищ.

30-го мая десятиметровая статуя "Божества Демократии" была поставлена студентами центральной Академии прикладных искусств Пекина аккурат напротив портрета Мао.

На следующий день, несколько смягчив лозунги (теперь они провозглашали поддержку «социализма и реформ»), 150 тысяч студентов прошли маршем через весь город. Колонну пекинского университета возглавлял юноша в очках, декламировавший фрагмент конституции о праве на демонстрации (подобно советским правозащитникам 60-х, студенты указывали властям на необходимость соблюдать собственные законы).

Весной 1989-го в Китае сошлись вместе самые разные формы инакомыслия, в Советском Союзе отстоявшие друг от друга на десятилетия. Кто-то, как и в СССР в конце 50-ых, призывал очистить партию от скверны и вернуться к чистым истокам «правильного коммунизма», кто-то по-шестидесятнически подписывал письма в защиту политзаключенных, кто-то по-дессидентски распространял их в «самиздате» - и все это на фоне массовых акций, участники которых требовали демократии, свобод и наказания коррупционеров.

Пекинские студенты не помышляли о свержении коммунистического режима. Они хотели перемен к лучшему и думали, компартия сама себя исправит, - надо только давить пожестче, и государство искоренит коррупцию и проведет правильные реформы. Они распевали «Интернационал» до последнего дня своего сидения на площади, а требование поместить тело Ху Яобана в мавзолей рядом с Мао соседствовало с призывами к демократии. «В их наивном представлении у демократии и коммунизма были практически одинаковые идеалы, - вспоминает журналистка Доринда Эллиотт, освящавшая события на Тяньаньмэнь в журнале «Ньюсуик», - Они по-прежнему верили, что Мао был великим вождем нации. Историки, интеллигенция только подбирались к пересмотру наследия Мао. А студенты в большинстве своем вообще мало что знали о зверствах периода «культурной революции».

Политические требования студентов сводились к «долой» и «да здравствует» - слова «выборы» и «многопартийная система» ни разу не появлялись на плакатах. Им и в голову не приходило, что власть в Китае может принадлежать кому-нибудь, кроме компартии.

Но тот марш в конце апреля закончился победой студентов - они прошагали через Тяньаньмэнь, полиция их не тронула, а войска так и не вошли в город. Власти, не ожидавшие столь массового неповиновения, еще не были готовы к применению силы.

Один из лидеров студенческого движения Ван Дан. Это ему первому пришла в голову идея не уходить с Тяньаньмэнь. Ван был арестован, отсидел свой срок, вышел на свободу в 1998-м году и получил разрешение на выезд в США, где поступил в Гарвард.

Китайский Горбачев

В действительности студенты были не единственной опасностью, угрожавшей китайскому режиму. В номенклатурной верхушке обозначился раскол, и хитрый диктатор Дэн Сяопин расчислил, что необходимо сначала восстановить единство в партии и лишь потом наносить решительный удар по вольномыслию. Главным раскольником был Чжао Цзыян, генеральный секретарь КПК, с восхищением следивший за горбачевской перестройкой и мечтавший провести демократические реформы также и в Китае. Он с нетерпением ждал приезда Горбачева, надеясь, что его визит ускорит преобразования.

Противореча самому Дэн Сяопину, Чжао публично заявлял, что студенты не делают ничего дурного, что беспорядков не будет, а происходящее вовсе не заговор, а результат некоторого несовершенства существующей системы. Он старался защитить студентов, но был бесконечно далек от того, чтобы возглавить их движение. Подобно Горбачеву, которым он так восхищался, Джао держался в стороне от народной стихии, но в отличие от Горбачева не был мастером народной интриги. Его дерзкие речи до смерти напугали союзников в партийной верхушке, а ретроградов привели в ярость.

Предстоявший визит Горбачева для студентов стал гарантией безопасности. К приезду инициатора перестройки и гласности они решили устроить на площади Тяньаньмэнь массовую голодовку. Тем самым они срывали партийное мероприятие исторической важности - лидеры Китая и СССР к тому времени не встречались уже 30 лет.

Чжао Цзыян, Генсек ЦК КПК, мечтавший о демократических реформах. Пытался оказывать политическое покровительство бастующим студентам. Проиграв во внутрипартийной борьбе Дэн Сяопину и поняв, что ввод войск в Пекин неизбежен, подал в отставку и отправился на Тяньаньмэнь, где со слезами на глазах просил у них прощения и убеждал прервать забастовку. Много лет провел под домашним арестом в своем доме в центре Пекина.

Власти чередовали угрозы с уступками, но все напрасно. Чжао Цзыян посылал к студентам своих эмиссаров, которые заклинали их разойтись, уверяли, что их действия «идут во вред реформистским силам и что товарищу Чжао будет трудно выполнить эту задачу». Чжао и в самом деле оказался в затруднительном положении: и он сам, и его враги-ретрограды знали, что решимость студентов в немалой степени объясняется его собственными «вольнодумными» речами, а значит, именно он несет ответственность за срыв встречи на высшем уровне. Студенты остались на площади, график визита пришлось скомкать, а официальные мероприятия проводить подальше от центра.

Тем временем на площади происходило нечто неслыханное. Во второй день государственного визита на Тяньаньмэнь собрались сотни тысяч людей. Появились лозунги откровенно бунтарские: «Дэн должен уйти» и даже иронинически-язвительные: «Неважно, какого цвета кошка, лишь бы ушла в отставку». 17 и 18 мая, в третий и четвертый день визита, на площади собралось больше миллиона митингующих, демонстрации проходят во многих провинциальных городах. Партийный официоз «Жэньминь Жибао» на первой странице помещает три фотографии демонстрантов с плакатами и огромный заголовок «В демонстрации приняло участие более миллиона человек из всех слоёв общества». Визиту высокого советского гостя отведен небольшой кусок в низу страницы.

Дэн, который гуляет сам по себе

Тем временем Дэн, сохранявший за собой единственный, но важнейший пост главы Военного совета ЦК КПК, методично объезжал военные округа и проводил «консультации». Дождавшись отъезда Горбачева, он собрал Постоянный комитет Политбюро, в который входили пятеро самых могущественных людей в стране. Пятерке главных он предложил присоединиться к его мнению: пора призвать армию. Чжао Цзыян пытался возражать. По сведеньям Фазерза и Хиггинса, между Дэном и Чжао якобы состоялся следующий обмен репликами: «За мной армия» - сказал Дэн. «За мной народ», - сказал Чжао. «За тобой нет ничего». Последнее слово осталось за Дэном. В этом разговоре, как и во всем остальном. Как вспоминает Доринда Эллиотт, «журналисты, всегда осознавали, что студенческое движение ничем хорошим не кончится, потому что в действительности все определяла закулисная борьба за власть, а не студенты на площади. Чего мы не предполагали, это того, насколько слабым окажется генсек Чжао Цзыян».

20 мая решением премьр-министра Ли Пэна было введено военное положение. Вокруг Пекина были сосредоточены дополнительные войска, переброшенные из отдаленной провинции. Они еще не получили приказа, а жители пригородов - десятки тысяч людей - уже выходили на дорогу, намереваясь не пропустить их в столицу. Студенты, преодолевая страх, оставались на площади. Пресса продолжала проявлять строптивость. На первой полосе «Женьминь Жибао» «письма народной поддержки» партийного руководства соседствовали с сообщениями о том, что сочувствующие студентам пекинцы не пропускают войска в город. Где-то в недрах номенклатуры еще шла борьба.

Парадоксальным образом время работало на 84-летнего Дэн Сяопина, а не на студентов. Чередования тревожных и добрых вестей (то разносился слух, что в больницах освобождают места, а уборщиков мобилизуют, чтобы смывать кровь, то появлялись официальные разъяснения, что студенческое движение не будет подавлено силой), провокации, обманные маневры изматывали, а Дэн тем временем упорно и методично восстанавливал единство номенклатуры и укреплял воинскую дисциплину. Менее чем через неделю после объявления военного положения свою лояльность власти засвидетельствовал последний, самый «неблагонадежный» Пекинский округ.

А студенты уже устали, и лидеры начали обсуждать план отступления. В самые последние дни мая на Тяньаньмэнь оставалось не более пяти тысяч человек. Измученные, грязные, обреченно ожидающие расправы, они безучастно наблюдали за сотрудниками службы безопасности, которые, подходя вплотную, фотографировали их одного за другим для будущего опознания.

Военная операция началась вечером 2 июня, через двенадцать дней после введения военного положения. 50-тысячный контингент начал движение к площади с разных направлений. Солдаты продвигались небольшими группами, стреляя в безоружных людей из автоматов, танки и бронетранспортеры крушили наспех сооруженные баррикады. В больницу района Мусиди в нескольких километрах от Тяньаньмэнь за двадцать минут было доставлено 40 убитых и раненых. «Дэну Сяопину и президенту КНР Яну Шанконю, отдавшим приказ о введении войск - пишут Фазерз и Хиггинс, - нужно было не просто разогнать демонстрацию. С помощью террора они стремились искоренить саму мысль о том, что кто-то может посягать на их власть. Их действия были направлены не только на тех, кто находился на пекинских улицах, но против всякого сочувствующего - внутри партии и за ее пределами. Все должны были собственными глазами увидеть, что оппозиция уничтожена».

Армия, как всегда, была с народом.

Против оставшихся на площади небесного спокойствия сила не применялась. Партийное руководство решило, что на самой площади не должен быть убит ни один человек. Тяньаньмэнь надлежало остаться центральной площадью коммунистического Китая, нельзя было допустить, чтобы она превратилась в священное место для бунтарей и отщепенцев. Поэтому последующая официальная версия так настойчиво утверждала, что студентов никто не расстреливал.

Бронемашины подошли к площади в ночь с 3 на 4 июня. После коротких переговоров, студентам предоставили проход, через который они были выпущены.

К утру площадь превратилась в армейский лагерь. Все подходы были блокированы войсками и бронетехникой. Всякого, кто осмеливался приблизиться, расстреливали без предупреждения. В последующие несколько дней в разных частях города солдаты многократно открывали огонь по жителям. Потом расстрелы пошли на убыль, и по телевизору стали объявлять, что произошел контрреволюционный мятеж, что погибло множество солдат, но армия доблестно защитила государство. Примерно такой же версии китайские власти придерживаются и сегодня. За 18 лет, прошедшие со времени событий на Тяньаньмэнь, в Китае не было ни одной акции протеста под демократическими лозунгами.

Официальных достоверных цифр погибших в пекинской трагедии в начале июня 1989-го года не существует. По неофициальным данным, собранным в больницах и моргах в первые дни после расправы, число убитых гражданских лиц колеблется от 400 до 500 человек, некоторые правозащитные организации говорят о нескольких тысячах погибших. В первые недели после кровавых событий, по разным оценкам, было арестовано до 10 тысяч человек. Власти распространили список телефонных номеров, по которым надлежало сообщать о «преступной деятельности контрреволюционных мятежников». Недонесение объявлялось уголовно наказуемым.

Забудьте тот июнь

События, произошедшие на площади Тяньаньмэнь 18 лет назад, так до сих пор и не стали в полном смысле слова достоянием прошлого. О них рассуждают не историки или архивисты, а спорят действующие политики и правозащитники. Когда в канун десятой годовщины тех событий обе палаты Конгресса США приняли резолюцию, требующую от Пекина провести наконец расследование события 1989-го, признать ошибкой действия сластей, выпустить из тюрем участников студенческого бунта на Тяньаньмэнь (на то время, если верить «Международной амнистии» их было аж 241 человек), выплатить компенсации семьям погибших, разрешить уехавшим из страны политэмигрантам вернуться на родину. Буквально на следующий день Пекин заклеймил резолюцию Конгресса как «искажающую факты попытку вмешаться во внутренние дела суверенного государства».

Примерно в те же дни в разных городах страны было арестовано 50 правозащитников-диссидентов, которые всего лишь готовились отметить очередную годовщину событий на Тяньаньмэнь. Кто-то собирался выйти с плакатиком на городскую площадь, кто-то – расклеить по городу памятные листовки. Планы диссидентов-одиночек вряд ли могли поколебать основы государственного строя могучей страны. Например, Ван Венцзян и Ван Цичень из северо-восточной провинции Ляонин собирали подписи под воззванием, призывавшим власти осудить «контрреволюционный вердикт» (имелось в виду июньское 1989-го года постановление ЦК КПК, в котором манифестация на Тяньаньмэнь характеризовалась как «контрреволюционные беспорядки»). Подписей два Ванна не собрали ни одной, но тюремный срок был им обеспечен.

Однако нужно ли это поминовение жертв тяньаньмэньской трагедии, ее запоздалое расследование или дискуссия о правах человека самому китайскому обществу?

За то время, что прошло после Тяньаньмэня, Китай сильно изменился. Он превратился в мощную в экономическом отношении державу, которой прочат в нынешнем веке роль мирового и равного партнера (или конкурента?) США. Китай, возможно, единственная страна в мире, которой за последние годы удалось расширить свою территорию. В 1998-м он присоединил к себе богатый Гонконг, а в 1999-м прирос не менее богатым Макао. В будущем году Китай примет летнюю Олимпиаду и можно быть уверенным - все будет проведено на должном уровне.

За эти годы, которые стали периодом радикальных экономических реформ и бурного развития (в некоторые из них прирост ВНП достигал 10 процентов в год), в стране зародился новый класс. Его составили десятки тысяч частных предпринимателей, служащих крупных компаний и корпораций, специалистов, работающих в высокотехнологичных областях.

Политические преобразования, происходившие в стране в этот период, были минимальными. В строгом смысле слова их не было вовсе. Не считать же преобразованием ротацию партийных кадров, в результате которой на первые позиции вышли гибкие и хитрые коммунисты вроде Цзян Цзэминя и Чжу Жунцзи, сменивших прямолинейных «ястребов» вроде Ли Пэна. Китай как был, так и остается жестким тоталитарным государством с однопартийной системой и мощным репрессивным аппаратом. В свое время «голубь» Цзян, выступая перед высшим офицерским составом МВД, с предельной ясностью «поставил задачу» перед аудиторией: «Все, что представляет даже потенциальную угрозу для нашей стабильности, должно быть уничтожено».

И попытки крайне немногочисленных диссидентов создать новые, оппозиционные коммунистической, партии решительно пресекались властью. В конце 1998-го года 53 человека из 23-х китайских провинций собрались было зарегистрировать Демократическую партию. Трое главных вольнодумцев оказались в тюрьме: двое – 12, один – на 11 лет.

В 1999-м году была официально запрещена организация Фалуньгун году после того, как ее численность достигла, по разным данным, от нескольких миллионов до десятков миллионов человек. Китайские власти тогда утверждали, что Фалуньгун являлась тоталитарной сектой. Как говорится, «Марксизм мертв – дышите глубже».

В обнародованном в ноябре 2006-го года международной организацией «Репортеры без границ» списке «врагов Интернета» Китай значился на первом месте. Во всех тринадцати странах из этого списка власти «подвергают цензуре и блокируют Интернет-контент, содержащий критику в их адрес», а конкретно в Китае пользователю не дают найти в сети Интернет информацию о событиях на площади Тянь-Ань-Мэнь и о Тибете (подобные запросы в поисковых системах просто блокируются). По мнению тех же правозащитников, сегодня в тюрьмах Китая за «антиправительственный» Интернет-контент находятся 52 человека.

Но не получив политических свобод, за которые ратовали 18 лет назад студенты, вышедшие на главную площадь Пекина, китайцы получили множество свобод экономических. И те, кто сумел ими воспользоваться, стали хозяевами своей судьбы. Стесняют ли их рамки существующей политической системы? Во всяком случае, они к ним приспособились. Они свободны и независимы экономически – а как говорил Гюго, ничто так не закрепощает человека, как нищета. Они и составляют социальную опору нынешней власти, несмотря на то, что последняя именует себя властью рабочих и крестьян.

Конечно, преждевременно говорить, что в Китае наступила эпоха экономического благополучия и все политические проблемы и противоречия сняты с «повестки дня». Проблем хоть отбавляй: это и безработица, и приватизация («разгосударствление», т.е. акционирование) огромного количества госпредприятий, что также чревато высвобождением миллионов рабочих рук и также грозит Китаю будущим социальным потрясением.

5 июня 1989-го: "неизвестный повстанец". Спустя 9 лет журнал "Тайм" включил его в список ста наиболее влиятельных людей 20-го века.

Возможно ли сегодня повторение событий на Тяньаньмэнь? Давайте вспомним массовые манифестации в Пекине в мае 1999-го года – первые в истории страны за десять лет, прошедших со времен трагедии 1989-го года. Тогда десятки тысяч манифестантов – в основном, как и на Тяньаньмэнь, пекинские студенты – осадили посольство США в Пекине после того, как натовские самолеты по ошибке сбросили бомбы на китайское посольство в Белграде. Четыре дня продолжалась осада, и разъяренных демонстрантов сдерживали, как ни парадоксально, безоружные полицейские, которым велено было «проявлять дружелюбие» по отношению к манифестантам, чтобы «избежать эскалации». По свидетельству очевидцев, один из полицейских дружелюбно советовал бросавшему камни в окна посольства соотечественнику: «Вы бросаете слишком крупными камнями. Вот смотрите, рядом лежат помельче». Другой по-отечески следил за соблюдением ротации бросавших: «Товарищи, вы уже побросали, теперь, пожалуйста, отойдите, дайте возможность побросать другим».

События у американского посольства, едва не закончившиеся его разгромом, власти тогда противопоставили событиям на Тяньаньмэнь: «Это был патриотический порыв, а не антиправительственный беспорядок, как когда-то Тяньаньмэнь». Противопоставление справедливое. На Тяньаньмэнь вышли молодые люди, ратовавшие за приобщение своей страны к ценностям мировой цивилизации и прежде всего – западной демократии. На Посольский проспект в Пекине вышли молодые люди, в порыве гнева готовые разорвать те связи, которые соединили их в последние годы с остальным, прежде всего западным миром. Новый Китай тогда показал свое лицо. И оно было совсем не похоже на исхудалые лица участников голодовки на Площади Небесного Спокойствия в мае-июне 1989-го года.