Обнять мотылька пламенем глаз.

Вчера целый вечер я провёл со своей новой знакомой. В магазине я купил бутылку вина и шоколад, она – целый набор всевозможных красок. Мы замерли на миг, глядя друг на друга, изучая и оценивая. Она не смогла скрыть улыбки, посмотрев в мои зелёные глаза. Зачем краски? спросил я. Она оказалась художником, что не удивительно. Её одежда сильно отличалась от той, которую обычно носят люди. Бежевые брюки, клетчатая юбка, шарф, зелёная куртка, высокие тёмные сапоги. Словно ей всё время было холодно. Дружба с первого взгляда.
- Все мы художники, - сказал я ей, опустив глаза и считая клетки на атрибуте женского одеяния, - только натюрморт, как правило, предпочитаем пейзажам.
- Пойдём ко мне домой, - сказала она, - я нарисую композицию: пьющий философ. Хочешь?
Я хотел. Но мне было нельзя. Тем не менее, я согласился пойти к ней, поскольку бутылку вина где-то нужно было выпить, какая разница где. Она не употребляла в пищу спиртных напитков. Меня посадили на стул, дали в руки стакан и штопор.
- Почему один? – спросил я.
- Я не пью. Нельзя, руки потом начинают дрожать.
- Тогда стакан мне не нужен, - сказал я. – Я его так выпью, чтобы тебе потом не мыть за мной. Вдруг я заразный.
- Не мели чушь. Сиди ровно, глотай свою гадость и ешь шоколад, - сказала она таким повелительным тоном, как будто я был её рабом. - Я постараюсь запечатлеть твою тёмную душу в вечности.
Интересно, как она догадалась насчёт души? Художник сидела в треть оборота ко мне. Такая молодая, красивая, её правая рука, зажав кусок угля, ходила по мольберту и рисовала на нём мой образ. Мне хотелось подойти к ней, обнять и сказать, как сильно я люблю её, но я боялся отвлечь её от труда. Я боялся, что этот прекрасный миг рухнет, и наши души уплывут в разные стороны бескрайнего океана судьбы. Она предложила прийти к ней на следующий день, но я отказался. Нельзя так часто пить вино, нельзя привыкать к чужим глазам и доброте. К тому же, я и в зеркало на себя боялся смотреть, не то что портрет на стене повесить.
- Если мне повезёт, мы встретимся снова, - сказал я. – Не люблю, когда кто-то пытается управлять своей судьбой. Это нечто такое, что лучше не трогать, пока не болит. Правда?
Но она молчала, обидевшись. Тогда я взял её за руку и сказал:
- Полный рот любви. Полные руки счастья. Оно такое тяжёлое, его так много, что двух шагов не пройти, не выронив небольшой кусочек. А потом смотришь – счастья-то уже не осталось ни капельки. Только полный рот любви.
Художник засмеялась, я пообещал прийти к ней завтра, посмотреть, что там удалось сделать с отпечатком моей тёмной души. Часть силуэта, глядя на меня из-за мольберта, произнесла слова прощания, и я ушёл прочь.

	цитата

Она предложила прийти к ней на следующий день, но я отказался. Нельзя так часто пить вино, нельзя привыкать к чужим глазам и доброте.

…Время скачет галопом. Поздним вечером открылась дверь в мою комнату, и туда прошмыгнул человек в чёрной одежде, с небольшой чёрной сумкой за плечами. Та издавала мелодичный звон при каждом шаге. Человек был примерно моего роста, почти моего возраста. Только наши лица сильно различаются, но в остальном мы похожи.
- Увидел, что в твоём окне горит свет, - сказал он, разматывая свой длинный чёрный шарф и стряхивая снег с волос на пол. – Дай, думаю, заскочу. Слетал в магазин, и вот он я. Как поживаешь?
- Мы мотыльки, - говорил я, звали меня Аккад, кстати. – Успевай за светом! Тот свет, который сжигали на костре тьмы. Помнишь?
- Да-да, мы мотыльки, - вторил Дакка. – Все – самоубийцы. Знаешь, это какое-то гипертрофированное желание ущипнуть себя, чтобы проверить, спишь или нет. И в любом случае засыпаешь навек…
- Парадокс… Так выпьем за это.
Он кивнул, мы подняли стаканы и отправили в свои желудки горькую жидкость, похожую на воду. Мотыльки, летим на луну. Или на солнце – вот где свет! Запомни: настоящий мотылёк не разменивается на всякие спички и зажигалки, он летит к самому яркому пламени.
- Знаешь, Аккад? – спросил мой тёзка наоборот. – Из двух зол люди, как правило, выбирают меньшее, а потом называют это добром. Вот где печаль!
- Не совсем. Они в любом случае назовут добром то, что выбрали. Это мы, потомки-мотыльки, можем сделать вывод.
- Догадываешься, почему люди иногда играют в шахматы с собой же? – спросил Дакка.
- Играя с самим собой, непременно победишь. Выпьем?
И мы пили и пили. От количества выпитой водки наши философские концепты усложнялись, головы тяжелели. У моего друга странная привычка: всё время разматывать шестую струну от гитары и смотреть, как от неё отражается свет лампы. Ещё он иногда делает из неё лассо и ловит им закуску. Раньше он играл на гитаре в рок-группе, но потом его оттуда выгнали. Кричал всякую чушь в микрофон, люди пугались.
- Вчера мне приснился сон, - сказал Дакка. - Тонул огромный корабль – куда там Титанику! – и люди прыгали за борт. Кто-то уже шёл ко дну, кто-то барахтался, глотая солёную воду, кто-то сражался за спасательный круг. Мимо проплывала маленькая лодочка, и на небольшой мачте был красный фонарь. Люди на секунду замерли, глядя, как её хозяин молча работает вёслами. Они ощутили какую-то суетность, боль от того, что их огромный корабль начал тонуть, не успев толком взять курс на далёкую землю. А эта крохотная лодочка, которую убьёт мало-мальски приличная волна, продолжала плыть только ей известной дорогой. Так сразу было задумано: лодка доплывёт, корабль нет.
Но в следующий миг всё вернулось на свои адские круги: борьба за мусор, который не тонет, продолжилась с удвоенной силой. Два смельчака, схватив друг друга за глотки, медленно пошли ко дну. Никто не хотел уступить, и оба утонули. Много ли утащишь за собой на дно?
- Знаешь, я больше не могу, - сказал я. – Хватит на сегодня, а то завтра думать не смогу.
- Ну хорошо, я буду молчать, - в голосе моего со-беседника слышалась обида.
- Да нет, ты говоришь интересные вещи. Я о водке. Больше не стоит заполнять ею сосуд моего сознания, а то она польётся обратно. Тебе будет неприятно.
Дакка кивнул, налил в свой стакан немного горькой жидкости и изрёк:
- Вот идёт человек, и в его желудке переваривается нелицеприятная масса, гадкая, но необходимая его организму. А стоит ей вырваться наружу – всем станет противно. То же самое с мыслями. Идёт человек, и никто не знает, что у него в голове. Со стороны кажется нормальный, прилично одетый, интеллигентный. А как вырвется это всё наружу, как схватится за нож – вот тогда все перекрестятся. Я пойду, - сказал Дакка, снимая с крючка свой длинный шарф. – Слетаю к кому-нибудь на огонёк.
 
- С кем ты там разговариваешь? – раздался голос из соседней комнаты, а потом в полуоткрытую дверь заглянуло не старое, но морщинистое лицо. Губы накрашены ужасной бордовой помадой, волосы тоже выкрашены в яркий рыжий цвет. Узкие глаза смотрели на меня с нескрываемой ненавистью, словно моя довольная рожа естественного цвета была для них смертным грехом, несмываемым позором всей квартиры. – У, алкаш. Вечно нажрётся и давай, сам с собой… Милиции на вас нет. Ну ничего, посадят и тебя. И не таких…
Она не видела, как Дакка незаметно выскользнул из комнаты и отправился по своим делам. Он крепкий, полторы бутылки водки для него – как одна рюмка. Я не могу долго слушать бред своих соседей, потому обычно ухожу на улицу. Пять шагов вперёд – коснись Бога душою. Бог, как свет, и мы мотыльки, летим к Богу. Как знать, может даже фонарь для некоторых насекомых, как для нас луна. Что-то ведь они ищут в этом согревающем и испепеляющем пламени, то же, что искал я. Я целовал пальцы Бога. На улице тихо, как в жерле вулкана перед извержением. Ну же, шаг вперёд, и я уже на улице.
Тяжёлые шаги, странник бредёт по ночной дороге, мягкий лунный свет лежит на земле и домах жёлтым лаком, который едва заметно блестит. Такая яркая луна, словно недоношенное солнце. Всюду тишина, столь непривычная моему слуху. В далёком окне зажёгся свет, кому-то не спится этой тихой прохладной ночью. Далеко-далеко пролетела белая птица. С чужого балкона ветер сорвал простынь и унёс её, перекладывая из одной невидимой ладони в другую.
И всё тихо, ни единого звука, будто мир боится разрушить тишину. Раздался лёгкий хлопок, как будто лопнул большой мяч, и вновь воцарилась тишина. Мимо прошёл человек, как и я, одетый в чёрные одежды. Если бы не яркая луна, то я не заметил бы его в утробе ночи. Он протянул мне книгу, старую и толстую, со стёртой обложкой, не меньше восьмисот страниц. Не знаю, зачем я взял её и положил в свою сумку, даже не поблагодарив такого же, как я, странника.
 1. …Я целовал ладони солнца! Я один! Я король теней, у меня поместье на луне. Я бы с радостью показал вам свои владения, тысячи акров жёлтой земли и безбрежных морей, но в это время вечности там слишком низкая гравитация…
…Перед тем, как ты исчезнешь, о прекрасное из моих видений, можно мне ещё один поцелуй? Ты ведь не придёшь ко мне в другой раз, а мне будет о чём вспомнить, когда ничего не останется…
…Так, дотронулся мир, и душа слышит голос солнца. Оказывается, эта оранжевая звезда умеет петь. Раньше мне казалось, что она способна только улыбаться…
Слишком поздно. Пора идти домой. Это странный город. Здесь есть светлые улицы и тёмные. Те, кто живёт на светлых, делают вид, что тёмных улиц не существует. Рассохшийся голос города день и ночь предсказывает погоду, славит свои магазины и притоны, предлагает испытать удачу в лотерею. Но помни, говорит город: одна ошибка – и ты уже вечный обитатель тёмных улиц, о существовании которых не стоит даже вспоминать.

	цитата

Я ведь не хуже твоих мужчин, останься со мной; я буду таким, каким ты мне скажешь быть.

Паутина чувств и мыслей свалилась на меня откуда-то сверху. Я пытался выбраться, снять её с себя, но сделал только хуже – совсем запутался в её нитях. Сверху полз довольный паук, он вонзил в мою плоть жало, раздался лопающийся звук, яд расплылся по венам, я уснул. Всегда один и тот же сон.
Как старый, небритый воин провалился в коридоры времени и блуждал среди осколков дней и минут, уплывших вдаль на корабле без паруса и вёсел. Он с удивлением смотрел на меч, на лабиринты бесконечности, без края, словно вся сине-зелёная сфера превратилась в длинную сеть неровных коридоров.
На стенах висели картины, полотном к стене, и невозможно узнать, что или кто на них. В коридорах пустота, один только ветер и обрывки мёртвых звуков. Никого нет, не спросишь, играет музыка или это кажется, будто где-то звучит минорная мелодия.
И когда после долгих часов блужданий человек оказался в большом зале, путь ему преградили три стражника, закованных в латы. Только глаза красными огнями смотрели из пустоты, которую скрывали шлемы. Нога в стальном сапоге ударила воина в грудь. Меч выпал из рук, и три стражника принялись избивать воина, крича и рыча от радости и удовольствия; они были готовы раскромсать тело, слизывать с пола свежую кровь. Обычно в этот момент я просыпаюсь, и воин остаётся жив. Странный сон.
Не было ни паука, ни паутины. Зато был я, это правда. И яд тоже был, куда без яда? Был странный город, тёмные и светлые улицы, и сон был.
Я снег, я таю у тебя на лице. Но ты смахнёшь меня, ты ведь не любишь холодную воду. Сотня закрытых дверей, и распахнутых настежь плах и колодок. Рай для тысяч рабов и их господ. Ад для меня, здесь мне дают талоны на свободу, но это не свобода, а так, лишь бы друг друга не поубивали. Я ползал по полу, собирая осколки своей души, а все, кто был рядом, смеялись. Наверно, было с чего.
- Проснись, - кто-то тряс меня за плечо, - вставай, холодно. Ты где живёшь?
- Не помню… - прошептал я пересохшими губами.
- Если ты будешь долго здесь лежать, то уже не встанешь. Пойдём, я отведу тебя домой.
Неизвестный человек поднял меня, взял под руку и повёл неизвестно куда. В спину дул холодный ветер, неизвестно, сколько времени я блуждал по улице. Лицо и руки замёрзли, но я старался не обращать на это внимание. Неизвестный человек сказал:
- Меня зовут отец Евгений. Я раньше работал в храме, но потом меня уволили, лишили сана. Я статью в мирскую газету написал, так им не понравилось, спаси отец их души. Что я сказал-то? Пишу, значит: «я не страшусь невинной ереси. Когда мне кто-то говорит, что Иисус Христос – сумасшедший, шизофреник, я только улыбаюсь. Не потому, что считаю великого Господа таковым. Просто негоже с еретиками спорить. А то глядишь, запутают, собьют с пути истинного, сам безбожником станешь. К тому же, Иисус Христос не мог быть шизофреником в силу того, что Бог не может быть сумасшедшим, ибо Бог суть разум Вселенский…»
- И вы это написали? – спросил я. – Похоже на бред. Или силлогизм. Но убедительно.
- Да так оно и есть, сынок, - печально ответил мой новый знакомый. – Водка во всём винна, вот и тебя она чуть не сгубила. Мы с тобою не причём. Но, с другой стороны: вот человеку плохо, он купил бутылку водки, выпил, и спать пойдёт. А если не выпил? Возьмёт нож и начнёт людей кромсать?
Я согласился с ним. Мы сошли с освещённой дороги и подошли к старому, широкому и длинному мосту.
- После того, как меня от церкви отлучили, я сюда устроился, - сказал отец Евгений. – Жильё, жалование неплохое. Всякие послушники мимо проходят, просят переночевать, опять же, духовный опыт.
Он открыл дверь, и мы вошли в квартиру под мостом. Две небольшие комнаты, чистые и ухоженные, никакой лишней мебели: диван, кровать, стол и три табуретки. Вторая комната служила кухней, там было несколько шкафчиков, электроплита и крошечный холодильник. При этом квартира ничем не отапливалась, и там было не намного теплей, чем на улице. Пока отец Евгений грел чай, я листал Ветхий Завет. Я захотел посмотреть, какую книгу мне подарили на улице, но сумки за плечами не было. Должно быть, потерял.
- Отец Евгений, а почему вы в духовную семинарию пошли? – спросил я. – Жизнь мирская не по вкусу пришлась?
- Видишь ли, сын мой, - сказал бывший священник, ставя передо мной кружку чая. – Страсти меня одолевали. Увижу женщин – такие картины перед глазами повстают, что сам император Калигула перекрестится. Деньги в руках – сразу руки к спиртосодержащим продуктам тянутся. Как-то раз мне предложили синтетические наркотики, еле устоял, не попробовал. Вот и решил, что если в цепи тело не посадить, загублю душу, как пить дать. А ты в миру кто?
- Зовут меня Аккад, - ответил я. – Работаю, где придётся, живу, где получится. Имею образование, по профессии технолог. Только скучно мне за станком стоять. Я занимался философией, пробовал издаваться, но неудачно. Теперь вот пьянствую. Хорошо, что вы по улице проходили, а то я бы замёрз насмерть.
- А я каждый вечер хожу, ищу заблудшие души, - сказал Евгений, отхлёбывая чай без сахара. – Знаешь что, сын мой? Можешь переночевать здесь, а утром иди себе с миром, и больше не пей. Устройся куда-нибудь, женись. Вот увидишь, пропадёт свободное время, пить будет некогда.
Я молча кивнул и поставил кружку на стол. Очень легко давать советы. Священник включил обогреватель и сказал, что ему надо сделать обход, посмотреть, не случилось ли чего на мосту. Я решил остаться в его квартире под мостом и дождаться рассвета, а потом пойти к художнику.
2. Наступило утро, а священник так и не вернулся. Разогрев чайник, я ждал, когда добрый человек вернётся и я смогу отправиться дальше. Наконец в дверь постучали. На пороге стояли двое мужчин, одетых в синюю форму. Их глаза не выражали ничего, кроме строгости и нездорового желания дойти до истины любой ценой.
- Где Евгений Полутонов? – спросил меня один из них, лейтенант, судя по погонам.
- Не знаю. Он позволил мне здесь переночевать, а сам ушёл поздно ночью, сказал, что ему обход надо сделать. Скоро вернётся, наверно. А что случилось?
- Нет, не вернётся, - поправил меня лейтенант с плохими манерами. – Его нашли мёртвым на мосту. И вы последний, кто видел его живым. Или последний, или предпоследний, что нам и предстоит выяснить. Вам придётся проехать с нами.
- Но я ничего не знаю о нём, - запротестовал я. – Вчера ночью я чуть не замёрз, он привёл меня сюда, рассказал о своей работе… Если его сбила машина, то чем я смогу вам помочь? И почему вы сразу не сказали, что он мёртв?
- Не валяйте дурака! – перебил меня второй служитель слепой Фемиды. – Вам всё известно куда лучше, чем нам. Сейчас вы расскажете, как нанесли ему восемь ножевых ранений, подпишите протокол…
- В любом случае, вам нужно проехать с нами, - сказал лейтенант. – Человек как свет… Только что горел, вот уже и тьма. Меня зовут лейтенант Ершов.
- Какое странное имя – лейтенант, - протянул я, но эти двое не понимали шуток.
Меня посадили в машину и отвезли в отделение милиции. Задав пару вопросов о моём образе жизни, меня отвели в камеру, где оставили совершенно одного.
- Мне дадут поесть? – спросил я жандарма. – Я со вчерашнего дня ничего не ел.
Жандарм хмыкнул и ничего не сказал. Только спустя несколько минут я понял, что в камере был не один. В тёмном углу сидел Дакка. Он смотрел на меня, улыбаясь, и когда я увидел его, мне стало спокойней.
- Тебя за что? – спросил я.
- Не знаю, - ответил он. – И ты, видимо, тоже не догадываешься. Все мы узники, Аккад, но некоторые пока находятся в розыске. Как думаешь, твоя рисовальщица тебя дождётся?
- Да, конечно. Я ведь особенный.
- Все так говорят, - протянул Дакка, и мне показалось, что он вот-вот вытащит из сумки бутылку водки, и мы снова начнём говорить на философские темы.
- А ты откуда про художника знаешь? – спросил я друга. – Я ведь никому о ней не рассказывал. Мы только вчера познакомились с ней.
- Да так, - Дакка махнул рукой, - я вас в магазине видел… А ты мне точно не говорил?
Я покачал головой. Тогда мой со-беседник произнёс:
- А хочешь, я расскажу? Однажды царь Гриб пришёл к королю и пожаловался, что большую часть его подданных съедают вассалы короля. «Я протестую!» - сказал царь-гриб. «Устройте митинг» - ответил король. Собрались грибы со всех концов бескрайнего леса, всех мыслимых и немыслимых цветов, съедобные и съедобные-один-раз. Они развернули транспаранты, выкрикивали лозунги, озвучивали политические доктрины. А мимо проходили люди, и складывали самых красивых в свои сумки. К вечеру на площади остались только несъедобные. Увидев, что их никто не собирается есть, они обрадовались: протест удался! С тех пор в мировую практику вошло проведение забастовок и митингов.
- Откуда ты берёшь эти истории? – спросил я.
- Я придумываю их, - ответил Дакка. – К тому же, время позднее.
- И как ты уйдёшь? – спросил я.
- Пока не знаю. Кстати, что там тебе ответили насчёт еды?
Некоторое время мы сидели молча, но потом мне стало страшно. Стены камеры давили на меня так сильно, как будто мою душу кто-то сжал в огромном кулаке.
- Выпустите меня! – закричал я, барабаня в дверь. – Я хочу выйти отсюда!
Распахнулась дверь, Дакка незаметно выскользнул наружу. Охранник даже не обратил на него внимание. На стене, возле которой он сидел, осталась надпись:
Я казнила свет и принесла цветы на его могилу.   Тьма.
Я узнал почерк своего друга. Стражник внимательно посмотрел на надпись, перевёл взгляд на меня.
- Креативно, - наконец изрёк он. – Чего кричишь? Хотел, чтобы я это заценил?
- Нет, - ответил я. – Мне нужно выйти отсюда.
- Не волнуйся, я всё узнал о тебе. Тебя здесь продержат 24 часа, а потом отпустят. Ничего страшного. Ты ведь не убивал старика?
Я посмотрел налево, потом направо. Эдак отрицательно ей покачал.
- Вот видишь. А даже если убивал, доказательств у них нет. А то, что тебя нашли в квартире Евгения, наоборот, тебя выгораживает. Ну какой убийца будет спокойно сидеть и ждать, когда за ним придут?
- Логично, - сказал я и протянул стражнику немного денег. – Купите мне чего-нибудь выпить. Хотя бы минералки.
- Знаешь, я месяц назад пил такую чистую водку, как слеза ангела… - протянул охранник. – А потом поговорил с отцом. Он сказал, чтобы я больше не убивал себя этим гадким пойлом. А водка только кажется чистой. У неё внутри полно грязи и смерти. Куплю тебе минеральной воды с газом. Там на бутылке хотя бы пишут состав.
Закрылась дверь, и я остался один. Вскоре вернулся жандарм, принёс мне воды и книгу Альбера Камю «Посторонний». Угадал моё настроение.
3. Ночью в холодной камере мне снился сон, как всегда, один и тот же. Как воин, провалившись в колодец вечности, скитался в галерее ушедшего времени. Снова и снова он проходил по пустым комнатам, пока наконец не нашёл то, что искал. Путь ему в который раз преградили три рыцаря. Не став ждать удара в грудь, воин схватил свой меч и вонзил его по рукоять в щель между шлемом и доспехами рыцаря, который стоял ближе всех. Тело, закованное в металл, упало на колени и с гулким звоном оказалось на земле. Остальные два переглянулись и стали нападать на воина с двух разных сторон. Тогда воитель сделал прыжок вперёд, и один из рыцарей случайно убил другого. Поединок с последним стражником продолжался долго, но, через некоторое время, и тот упал на пол. Едва шагая, человек подошёл к столу взять чашу. Тогда из-за стены вышло ещё три воина, закованных в лёгкий сплав трёх металлов…
Но прошло гораздо больше двадцати четырёх часов, прежде, чем меня отпустили. Весь следующий день до самого вечера я сидел и ждал, пока они разберутся. Наконец, мне вернули все вещи, извинились и попросили прийти в суд, если это будет необходимо.
- А как убили отца? – спросил я. – Зарезали ножом?
- Нет, это мой напарник тебя так проверял. Задушили, - ответил тот самый лейтенант таким тоном, как будто мы разговаривали о детективе. – Струной или нитью для зубов… Чем-то длинным и крепким, словом… Хотите в чём-нибудь признаться?
- Нет, я пойду. Прощайте, - сказал я и покинул их мрачные стены.
Художник жила на седьмом этаже; на полу перед входной дверью и на стенах, даже на потолке, были нарисованы её странные картины. Небо, корабли, лошади… Странное лицо смотрело на меня слева, вопрос застыл в его глазах. Я нажал на кнопку красного звонка. Дверь открылась, и я увидел знакомое лицо, такое милое моему сердцу.
- Почему ты так долго не приходил? – спросила она с укором. – Ты понравился мне. Даже телефон свой не оставил, философ…
- Прости, я не мог тебе позвонить, - сказал я. – Я был занят.
- Теперь-то, надеюсь, свободен? Или ты всегда будешь так: сегодня хочешь любви, завтра хочешь…
- Послушай, художник, - сказал я. – Ты мне тоже понравилась. Давай поженимся, ты и я, у нас будут дети, будущее. Мне надоело скитаться. Просто в этот миг я понял, мне нужно совершить нечто такое, за что меня люди будут уважать. Я ведь не хуже твоих мужчин, останься со мной; я буду таким, каким ты мне скажешь быть.
Она долго молчала, глядя мне в глаза, словно пытаясь понять, трезвый я или нет.
- Где мы поставим детскую кроватку? – спросила она спустя несколько минут, и я улыбнулся.
Звёздная ртуть. Звёздная пыль летит на нас из распахнутых настежь душ. И звёздные глаза, что пытливо смотрят с небес. Я, точно снег, таю. Но, тая, догадываюсь, что через некоторое количество секунд или веков снова стану снегом. О, я сожгу этот мир! Я пламя ледяной тьмы. Мой красный свет, что поглощает дни и секунды. Почувствуй моё дыхание и смех за спиной своей вечности.