О деятельной жизни

«Единственное, что я ценю в свободе, —
это борьбу за нее; обладание же ею меня
не интересует».
Генрик Ибсен

Едва ли не каждый месяц мы становимся свидетелями падения очередного авторитарного или полуавторитарного режима. Грузия, Украина, Молдова, Киргизия — бархатные революции в прямом эфире. Американское вторжение в Ирак, после которого были проведены всеобщие выборы, смерть главного тормоза ближневосточного урегулирования Ясира Арафата, открывшая реальную перспективу разрешению многолетнего конфликта, увеличивающееся международное давление на Сирию, Иран, Северную Корею, близкая смерть Фиделя Кастро, сулящая большие перемены на Кубе, — все эти события производят очень мощное впечатление, заставляющее поверить в очень скорое изменение ситуации и в нашей Беларуси. Кажется, сбываются предсказания Фрэнсиса Фукуямы о том, что наступает эпоха торжества либеральных ценностей (см. статью «Конец истории?» http://www.belintellectuals.com/by/library/book.php?id=14).

Но, сколь бы оптимистичными и воодушевляющими ни выглядели перспективы развития человеческого общества, не менее важным является то, как будет развиваться ситуация в данном конкретном месте и в ограниченный в историческом плане отрезок времени. Даже если бы и стало достоверно известно, что через каких-то сто лет на Земле повсюду воцарится свобода и демократия, то для одной человеческой жизни это неизмеримо большой срок. Жизнь человека слишком коротка, чтобы можно было запастись терпением и дождаться прекрасного будущего. Но если бы и такая возможность стала доступной, и каждый из нас знал бы наверняка, что он точно доживет до века свободы, — даже и в этом случае ожидание стало бы преступлением, преступлением перед самим собой, преступлением перед своей жизнью.

Жизнь не может ждать, ожидание само по себе уже есть прикосновение к смерти, жизнь существует, когда она проживается каждое мгновение во всей её полноте. «Жизнь, — говорил испанский философ Хосе Ортега-и-Гассет, — это выстрел в упор».

Но есть и другая причина, делающая невозможным ожидание. Ждать можно того, что, принадлежа объективному внешнему миру, от нас не зависит. Ожидание может быть осмысленным и оправданным, когда мы ждем наступления вечера, либо прихода весны, либо рождения ребенка. Но есть вещи, несовместимые с ожиданием, самим ожиданием разрушаемые. Такова свобода. И если мы говорим о несовместимости ожидания с жизнью, то речь идет, разумеется, не о всякой жизни, а о жизни свободной, той жизни, которая только и достойна называться человеческой. Ведь человек может и не жить человеческой жизнью, как это большей частью и бывает. Как правило, человек скорее имитирует жизнь, мимикрирует под нее, чем переживает её в полном смысле.

История — это игра случайностей. Думать, что вера в неизбежность победы либерализма на Земле основана на идее необходимых законов истории, о которых говорил Маркс, значит совершать непростительную ошибку. Ни Фукуяму, ни тем более Гегеля, которого первый заново переосмысливает, не следует подозревать в прекраснодушной наивности. Вера в то, что наступит либеральная эпоха, основана только на вере в человека, вере в то, что человек больше всего на свете желает свободы и стремится к ней.

Одно из излюбленных выражений идеологов марксизма-ленинизма звучало следующим образом: Нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Как любая идеологема, оно выхватывает лишь одну сторону сложного и многостороннего феномена, тем самым, придавая ему ровно противоположный смысл. Верно, что нельзя быть свободным от общества, живя в нем, но так же верно и другое: нельзя быть свободным и вне общества. Думать, что Робинзон был свободен в своем одиночестве, значит глубоко заблуждаться. То, о чем умалчивает идеология, есть следующее: именно в обществе и только в обществе можно быть свободным.

Но свобода не приходит автоматически. Природа человека такова, что ему всегда открыты две возможности: быть свободным и не быть таковым. И насколько трудно осуществить первую, настолько вторая возможность открыта человеческому существованию с момента его появления на свет. И если первая требует усилия, то вторая осуществляется автоматически, определяется общим естественным порядком жизни.

Посмотрев на себя и свою жизнь, можно легко стать пессимистом. Кажется, мы зависим почти от всего: от нашего тела и его потребностей, от обуревающих нас чувств и эмоций, от наших близких, с которыми мы вынуждены считаться, от общественных институтов, от норм и законов, как моральных, так и юридических. Нити, связывающие нас по рукам и ногам, тянутся отовсюду, не давая пошевелиться. Эта тотальная зависимость от природных и человеческих законов могла бы быть единственной судьбой, уготованной человеческому роду. Но как было сказано, история — игра случайностей. Случилось так, что возникло общество, краеугольным камнем которого стала свобода — это общество европейское, западное. Европейская культура и цивилизация явление уникальное в истории. Ни одна другая культура не имеет того понятия свободы, которое возникло в Европе, и тем самым создало Европу. Я бы даже рискнул утверждать, что кроме Европы (понимаемой в культурном, а не в узко географическом смысле), нигде больше не существует понятия свободы.

Свобода не возникает, где попало. Для свободы требуются условия, которые бы позволили ей реализоваться. Таким условием является то, что получило название политического. Пространство свободы — это политическое пространство, где человек освобождается от уз, связывающих его в частной, приватной жизни. Политическое пространство — это синоним публичного пространства. Именно возникновение публичной сферы и отделение её от приватной является уникальным явлением европейской культуры. Ни одна другая культура не знает такого разделения.

Приватная жизнь — это жизнь иерархическая: семья, работа, социум — все эти сферы построены на принципе господства и подчинения. Там человек всегда играет ту или иную роль, встроенную в иерархическую структуру: взрослый или ребенок, начальник или подчиненный, чиновник или посетитель государственного учреждения.

В публичном пространстве все равны. Это означает, что природные, биологические, социальные и иные определенности человека перестают играть существенную роль. Самый бедный равен самому богатому, некрасивый и бездарный — красивому и талантливому, умный — глупому, сильный — слабому и т.д. Здесь определяющим является не статус и врожденные способности, а обладание голосом. Голос, уравнивая всех, констатуирует область публичного. Обладать голосом означает иметь возможность заявить о себе, высказать свое мнение по какому-либо вопросу, занять ту или иную позицию. Обладать голосом означает также то, что твой голос будет принят во внимание, что он будет не просто шумом, от которого можно отмахнуться, а будет иметь общественное значение. Равенство публичности состоит в том, что каждый в равной степени имеет возможность быть услышанным.

Когда голос подается «за» или «против» вопроса, который касается какого-либо общественного дела, то речь идет собственно о политике. Не случайно самое массовое политическое действие — процедура всеобщих выборов — называется голосованием. Здесь голос министра или короля равен голосу простого смертного. Равенство есть возможность всех людей участвовать в управлении общественными делами на равных основаниях. Эта возможность равного участия в общественном деле освобождает от многочисленных зависимостей частной жизни, от необходимости подчиняться законам иерархического мира. Только здесь, в сфере политического равенства, обитает свобода.

Понятие равенства не раз подвергалось неверному пониманию и толкованию. Часто это происходило злонамеренно. Когда политический смысл равенства заменяется на любой другой — социальное равенство, экономическое равенство и т.д., — то почти наверняка следует ожидать появления диктаторского или тоталитарного режима. Понятие равенства, применяемое в любом другом месте кроме политики, неизбежно приводит к равенству в духе Оруэлла, где «все равны, а некоторые равнее». Так происходит не потому, что люди по своей природе плохи, несовершенны, а потому, что ни в экономике, ни в социуме, ни где-либо ещё кроме политики равенства не может быть по определению.

Свобода — это не состояние и не вещь. Как невозможно впасть в состояние свободы и пребывать в нем, точно так же нельзя завладеть свободой, обладать ею. Свобода есть установка к действию и само действие. Свобода существует в самом акте свободного действия, совершаемого среди себе равных. Как часто господство и власть принимается за свободу! Но нет большего заблуждения, чем видеть свободу там, где нет даже ее тени. Свободное действие может реализоваться только при условии, что оно будет признано, причем признание должно исходить со стороны равных тебе людей. Признание значимости твоего голоса, мнения, точки зрения есть признание тебя самого в качестве личности.

Признание не осуществляется автоматически, его нужно уметь добиваться. Для этого необходимо совершать усилия, обладать волей, проявлять смелость и решительность. Свобода никогда не дается даром, её нужно завоевывать, причем завоевывать каждый раз заново, доказывая, что ты достоин свободы. Жизнь — это выстрел в упор, поэтому нельзя отложить совершение этого усилия. Нельзя решить стать свободным с завтрашнего дня. Ты свободен, если ты уже свободен. Ожидание свободы равносильно её отрицанию. Только свободная деятельная жизнь достойна называться подлинно человеческой жизнью.

Станет ли Беларусь частью свободного мира, перестанем ли мы, наконец, быть провинциалами, обремененными комплексами исторической ущербности, сумеем ли создать политическое пространство, где мы, свободные люди, будем совершать свободные поступки, — это вопрос, который решается сейчас, в каждый конкретный момент. От того, есть ли в нашей стране достаточное количество людей способных быть свободными, зависит наша общая судьба.

Сергей Синькевич